[ Чарльз Диккенс ]




предыдущая главасодержаниеследующая глава

IV. Часы мистера Уэллера

Оказывается, как только экономка была оставлена в обществе двух мистеров Уэллеров в первый день знакомства, она тотчас же призвала на помощь цирюльника, мистера Слитерса, который прятался в кухне, ожидая ее зова; не переставая слащаво улыбаться, она представила его как человека, который поможет ей исполнить общественную обязанность - принять почтенных гостей.

- Право же,- сказала она,- без мистера Слитерса я была бы поставлена в очень неловкое положение.

- О неловкости не может быть разговора, сударыня,- сказал мистер Уэллер-старший с величайшей вежливостью,- решительно никакого разговора! Леди,- добавил старый джентльмен, оглядываясь вокруг с видом человека, который устанавливает неопровержимый факт,- леди не может быть неловкой. Натура об этом позаботилась.

Экономка наклонила голову и улыбнулась еще слащавее. Цирюльник, который суетился вокруг мистера Уэллера и Сэма, страстно желая познакомиться с ними ближе, потер руки и воскликнул: "Правильно! Весьма справедливо, сэр!" - после чего Сэм повернулся и молча смотрел на него в упор в течение нескольких секунд.

- Я знавал только одного из вашей профессии,- сказал Сэм, задумчиво устремив взгляд на краснеющего цирюльника,- но он стоил дюжины и был прямо-таки предан своему делу!

- Он был известен мягкой манерой брить, сэр,- осведомился мистер Слитерс,- или стрижкой и завивкой?

- И тем и другим,- отвечал Сэм.- Мягкое бритье было его натурой, а стрижка и завивка - его гордостью и славой. Все свои радости он получал от своей профессии. Он тратил все деньги на медведей и вдобавок еще влез из-за них в долги, и медведи по целым дням рычали внизу в переднем погребе и бессильно скрежетали зубами, а жир их родственников и друзей продавался в розницу в аптекарских банках в цирюльне наверху, и окно первого этажа было украшено их головами, не говоря уже о том, каким для них было ужасным огорчением видеть, как человек шагает целый день взад и вперед но тротуару с портретом медведя в предсмертной агонии, а внизу написано крупными буквами: "Еще одно прекрасное животное было убито вчера у Джинкинсона!" Как бы то ни было, а они там жили, и Джинкинсон там жил, пока очень сильно не заболел каким-то внутренним расстройством, у него отнялись ноги, и он был прикован к постели и пролежал очень долго; но даже и в ту пору он так гордился своей профессией, что, как только ему сделалось хуже, доктор, бывало, спускался вниз и говорил: "Сегодня утром Джинкинсон очень плох, нужно расшевелить медведей"; и в самом деле, как только их расшевелят и они поднимут рев, Джинкинсон, как бы он ни был плох, открывает глаза, кричит: "А вот медведи!" - и оживает снова*.

* ("А вот медведи!" и оживает снова - в основе анекдота Сэма лежит объявление в газете "Таймс" за 1793 год; в объявлении сообщалось, что некий парикмахер Росс держит у себя медведей и на днях им был убит "жирный русский медведь", сало которого он продает по 46 шиллингов за фунт. Упоминание об этом "историческом факте" мы находим также в романе "Жизнь и приключения Николаса Никльби", гл. 35.)

- Поразительно!- воскликнул цирюльник.

- Ни капельки,- сказал Сэм.- Ничего нет хитрее человеческой природы. Однажды доктор сказал ему: "Завтра я, по обыкновению, наведаюсь утром",- а Джинкинсон хватает его за руку и говорит: "Доктор, говорит, сделайте мне одно одолжение!" - "С удовольствием, Джинкинсон",- говорит доктор. "В таком случае, доктор,- говорит Джинкинсон,- приходите небритым и разрешите мне вас побрить!" - "Согласен",- говорит доктор. "Да благословит вас бог!" - говорит Джинкинсон. На следующий день приходит доктор, а когда Джинкинсон отменно его побрил, он и говорит: "Джинкинсон, говорит, совершенно ясно, что вам это идет на пользу. Так вот, говорит, есть у меня кучер с такой бородой, что у вас на сердце легко станет, когда вы над ней поработаете, и хотя, говорит, выездной лакей не может похвастаться бородой, однако он пробует отпустить такие бакенбарды, что бритва будет для них божеской милостью. Если, говорит, они будут по очереди смотреть за экипажем, когда он ждет внизу, что вам мешает делать им операции каждый день так же, как и мне? У вас, говорит, шестеро ребят, что вам мешает обрить им всем головы и всегда их подбривать? У вас есть два помощника в цирюльне внизу, что вам мешает стричь и завивать их, когда вздумается? Сделайте, говорит, это, и вы опять будете человеком". Джинкинсон стиснул доктору руку и в тот же день принялся за дело; инструменты он держал у себя на постели, и как только чувствовал, что ему становится хуже, брал одного из ребят, которые носились по всему дому, а головы у них были похожи на чистейшие голландские сыры, и снова его брил. Однажды приходит к нему законник писать завещание, и все время, пока он писал, Джинкинсон потихоньку стриг ему волосы большими ножницами. "Что это за щелканье?- нет-нет да и скажет законник.- Похоже на то, что человеку стригут волосы".- "Очень похоже на то, что человеку стригут волосы",- с самым невинным видом говорит Джинкинсон и прячет ножницы. К тому времени, когда законник узнал, в чем дело, он распрощался с последними волосами. Таким манером Джинкинсон держался очень долго, но вот однажды зовет он всех детей одного за другим, бреет каждого наголо и целует в макушку; потом зовет двух помощников, всех их подстригает и завивает в самом элегантном стиле, а потом говорит, что ему хотелось бы услышать голос самого жирного медведя, и эту его просьбу немедленно исполняют; потом он говорит, что чувствует себя очень хорошо и желает остаться один, а потом умирает, но сначала самому себе подстригает волосы и делает один завиток на самой середине лба.

Эта история произвела огромное впечатление не только на мистера Слитерса, но и на экономку, которая проявляла такое желание всем угодить и такое благодушие, что мистер Уэллер со встревоженным видом осведомился шепотом у сына, не зашел ли он слишком далеко.

- Что это значит - "слишком далеко"? - спросил Сэм.

- Да этот-вот комплиментик, Сэмми, насчет неловкости, которой нет и в помине у леди,- пояснил его отец.

- Уж не думайте ли вы, что она влюбилась в вас по этому случаю? - воскликнул Сэм.

- Случались и более чудные вещи, мой мальчик,- хриплым шепотом отвечал мистер Уэллер,- я всегда боюсь влюбить в себя, Сэмми. Знай я, как сделать себя безобразным или неприятным, я бы это сделал, Сэмивел, Это лучше, чем жить "в постоянном страхе!

В тот момент мистер Уэллер не имел возможности останавливаться на тех опасениях, какие его осаждали, ибо непосредственная причина его страхов проследовала вниз по лестнице, извиняясь при этом, что ведет его в кухню, которую, однако, она вынуждена предложить ему предпочтительно перед своей собственной маленькой комнатой еще и потому, что в кухне удобнее будет курить и она находится в ближайшем соседстве с пивным погребам. Сделанные приготовления в достаточной мере свидетельствовали о том, что это были не пустые слова, ибо на сосновом столе находились солидный кувшин эля и стаканы, подле них лежали чистые трубки и обильный запас табаку для старого джентльмена и его сына, а на кухонном шкафу поблизости - большой кусок холодной говядины и всякая другая снедь. При виде этой сервировки мистер Уэллер сначала разрывался между своей склонностью к общительности и предположением, не следует ли рассматривать эту сервировку как признак того, что в него уже влюбились, но вскоре он уступил своим природным побуждениям и не спеша с веселым лицом уселся за стол.

- Что касается, сударыня, поглощения этой-вот сорной травы в присутствии леди,- сказал мистер Уэллер, беря трубку и снова кладя ее на стол,- то это не годится. Сэмивел, полное воздержание!

- Но я это очень люблю,- сказала экономка.

- Нет! - возразил мистер Уэллер, качая головой.- Нет!

- Честное слово, люблю,- сказала экономка.- Мистер Слитерс знает.

Мистер Уэллер кашлянул и, несмотря на подтверждение цирюльника, снова сказал: "Нет", но менее энергически, чем раньше. Экономка зажгла кусок бумаги и настояла на том, чтобы своими прекрасными руками поднести его к трубке. Мистер Уэллер сопротивлялся; экономка кричала, что обожжет пальцы; мистер Уэллер уступил. Трубка была зажжена, мистер Уэллер сделал хорошую затяжку и, поймав себя на том, что улыбается экономке, тотчас же изменил выражение лица и строго посмотрел на свечку с непреклонным решением никого не влюблять в себя и у других не поощрять мыслей о влюбленности. В этом твердом решении он укрепился, как вдруг услышал голос сына.

- Мне кажется,- сказал Сэм, который курил хладнокровно и с большим удовольствием,- если леди согласна, было бы для нас четверых очень кстати основать наш собственный клуб, вроде того, который командиры устроили наверху, и пусть он,- Сэм указал мундштуком трубки на своего родителя,- будет председателем.

Экономка любезно заявила, что эта самая мысль уже приходила ей в голову. Цирюльник сказал то же самое. Мистер Уэллер ничего не сказал, но положил свою трубку, словно в припадке вдохновения, и приступил к следующим маневрам.

Расстегнув три нижних пуговицы жилета и приостановившись на секунду, чтобы насладиться свободным притоком воздуха, вызванным этой процедурой, он энергически ухватился за свою часовую цепочку и медленно и с величайшим трудом извлек из кармана огромные серебряные часы с двойной крышкой, которые вылезли вместе с подкладкой кармана, а для того чтобы их отцепить, мистер Уэллер затратил много сил и очень раскраснелся. Вытащив их, наконец, благополучно, он открыл крышку и завел их ключом соответствующих размеров, затем снова закрыл крышку и, приложив к уху часы с целью убедиться, что они идут, сильно ударил ими несколько раз по столу, чтобы улучшить ход.

- Вот! - сказал мистер Уэллер, кладя их на стол циферблатом вверх.- Вот название и вывеска этого-вот общества. Сэмми, придвинь сюда те два табурета вместо тех незанятых кресел! Леди и джентльмены, часы мистера Уэллера заведены и сейчас идут. К порядку!

Дабы придать силу этому воззванию, мистер Уэллер, пользуясь часами как председательским молоточком и заметив с большой гордостью, что повредить им ничто не может, а всякого рода падения значительно повышают качество механизма и помогают регулятору, стукнул по столу несколько раз и объявил общество формально учрежденным.

- И чтобы никто у нас не подсмеивался над председателем, Сэмивел,- сказал мистер Уэллер своему сыну,- а не то я запру тебя в погреб, и тогда мы можем очутиться в таком положении, которое американцы называют "тупик", а англичане - вопросом привилегий.

Сделав это дружеское предостережение, председатель с большим достоинством расположился в своем кресле и предложил мистеру Сэмюелу рассказать какую-нибудь историю.

- Я одну уже рассказал,- отвечал Сэм.

- Очень хорошо, сэр, расскажите другую,- возразил председатель.

- Мы только что рассуждали, сэр,- сказал Сэм, поворачиваясь к мистеру Слитерсу,- о цирюльниках. На эту-вот плодотворную тему я вам коротко расскажу романическую историйку еще об одном цирюльнике, которой вы, может быть, никогда не слышали.

- Сэмивел,- сказал мистер Уэллер, снова приводя часы в резкое столкновение со столом,- обращайтесь со всеми своими замечаниями только к председателю, сэр, а не к частным личностям.

- А если мне разрешат сказать к порядку заседания,- сказал кротким голосом цирюльник и, оглядываясь вокруг с примирительной улыбкой, перегнулся через стол, опираясь на него суставами левой руки,- если мне разрешат сказать к порядку заседания, я бы заметил, что "цирюльники" не совсем соответствуют тому выражению, которое приятно и успокоительно для наших чувств. Вы, сэр, поправьте меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, что есть в словаре такое слово, как "парикмахеры".

- Да, но предположите, что он не был парикмахером,- вставил Сэм.

- А ты, Сэм, будь парламентарным и называй его парикмахером,- возразил его отец.- В каком-нибудь другом месте каждого джентльмена зовут "почтенный", а здесь каждый цирюльник - парикмахер. Когда вы читаете речи в газетах и видите, что один джентльмен, говорит о другом: "Почтенный член, если он разрешит мне назвать его так",- вы понимаете, сэр, что это значит: "Если он разрешит мне поддерживать эту-вот приятную и общую ложь".

Отметим факт, подтвержденный историей и опытом: великие люди возвышаются сообразно с тем положением, какое занимают. Мистер Уэллер в роли председателя проявил такую одаренность, что Сэм сначала не мог говорить и только ухмылялся от изумления, которое сковало его умственные способности, а затем издал протяжный и монотонный свист. Мало того, старый джентльмен как будто даже сам себя крайне изумил, о чем свидетельствовал тихий и сдавленный смех, которым он услаждал себя после того, как высказал сию правильную мысль.

- А вот и история,- начал Сэм.- Жил когда-то молодой парикмахер, который открыл славную маленькую лавку с четырьмя восковыми куклами в витрине - два джентльмена и две леди; у джентльменов синие точки вместо бороды, большие бакенбарды, пышная шевелюра, необыкновенно светлые глаза и удивительно розовые ноздри, у обеих леди - голова, склоненная к плечу, правый указательный палец прижат к губам, а формы прекрасно развиты, и в этом последнем отношении леди пользовались преимуществом перед джентльменами, которым разрешено было иметь только очень маленькие плечи, а дальше они неожиданно заканчивались замысловатой драпировкой. Было у парикмахера также много головных и зубных щеток, выставленных в витрине, аккуратные стеклянные ящики на прилавке, наверху комната для стрижки и весы в лавке, как раз против двери; но главной приманкой и украшением были куклы, и этот вот молодой парикмахер постоянно выбегал на улицу поглядеть на них и постоянно подбегал к ним, чтобы навести лоск; короче говоря, он так гордился ими, что, когда наступало воскресенье, он всегда грустил и печалился, думая о том, что они закрыты ставнями, и по этому случаю с нетерпением ждал понедельника. Одна из этих кукол была его любимицей предпочтительно перед другими, а когда его спрашивали, почему он не женится,- особенно часто спрашивали знакомые молодые леди,- он, бывало, говорил: "Ни за что! Никогда! Я, говорит, не свяжу себя узами брака, пока не встречусь с молодой женщиной, которая будет такой, как моя мечта, эта-вот прекрасная кукла с белокурыми волосами. Тогда, но не раньше, я, говорит, соглашусь пойти к алтарю!" Все его знакомые молодые леди, у которых были темные волосы, говорили ему, что это грешно и что он поклоняется идолу, а те, которые хоть чуточку походили цветом на куклу, очень сильно краснели и, как было замечено, считали его очень милым молодым человеком.

- Сэмивел! - важно сказал мистер Уэллер.- Один из членов этого общества принадлежит к нежному полу, о котором только что упоминалось, и потому я должен просить, чтобы ты не делал никаких замечаний.

- А разве я их делаю? - осведомился Сэм.

- К порядку, сэр! - возразил мистер Уэллер с достоинством; затем отец заслонил в нем председателя, и он добавил обычным своим тоном: - Сэмивел, погоняй!

Сэм обменялся улыбками с экономкой и продолжал:

- Молодой парикмахер заявлял об этом в течение полугода, а потом встретил молодую леди, которая была точной копией прекрасной куклы. "Ну,- говорит он,- все кончено. Я - раб!" Молодая леди оказалась не только копией прекрасной куклы, она была очень романтична, так же как молодой парикмахер, и он сказал: "О! Какое сродство душ! Какое излияние чувств! Какое взаимное понимание!" Молодая леди, конечно, говорила не много, но выражалась приятно, и вскоре после этого пришла навестить его с их общим другом. Парикмахер бежит ей навстречу, но она, увидев кукол, меняется в лице и начинает ужасно дрожать. "Посмотрите, моя милая,- говорит парикмахер,- вот еще изображение в моем окне, но здесь оно не лучше, чем в моем сердце!" - "Мое изображение!"- говорит она. "Ваше!" - отвечает парикмахер. "Ну, а это чье изображение?" - спрашивает она, показывая на одного из джентльменов. "Ничье, моя милая,- говорит он,- это только мечта".- "Мечта!-кричит она.- Это портрет, я чувствую, что это портрет, и это-вот благородное лицо должно принадлежать военному!" - "Что я слышу!" - восклицает он, взъерошивая свои кудри. "Уильям Гибс,- говорит она очень твердо,- об этом больше ни слова! Я, говорит, уважаю вас, как друга, но мои чувства направлены на это мужественное чело".- "Это,- говорит парикмахер,- полный крах, и в нем я вижу перст судьбы. Прощайте!" С этими словами он врывается в лавку, отбивает кукле нос щипцами для завивки, растапливает ее в камине и с тех пор не улыбается.

- А молодая леди, мистер Уэллер? - осведомилась экономка.

- Видите ли, сударыня,- отвечал Сэм,- убедившись, что судьба питала злобу против нее и всех, с кем она имела дело, она тоже никогда не улыбалась, а читала много поэзии и чахла - довольно медленно, потому что она до сих пор не умерла. Понадобилось очень много поэзии, чтобы убить парикмахера, а кое-кто и сейчас говорит, что он попал под колеса больше но вине джина с водой; может быть, виноваты тут обе причины, и произошло это от смешения того и другого.

Цирюльник заявил, что мистер Уэллер рассказал одну из интереснейших историй, какую ему когда-либо приходилось слышать, и это мнение вполне разделила экономка.

- Вы женатый человек, сэр? - осведомился Сэм.

Цирюльник ответил, что он не удостоился этой чести.

- Вероятно, собираетесь жениться? - спросил Сэм.

- Право, не знаю,- отвечал цирюльник, потирая руки и ухмыляясь,- мне это кажется маловероятным.

- Плохой знак,- заявил Сэм.- Если бы вы сказали, что намерены на днях жениться, я бы считал, что вы находитесь в безопасности. Ваше положение очень ненадежное.

- Во всяком случае, я понятия не имею об опасности,- возразил цирюльник.

- И я не имел, сэр,- вмешался мистер Уэллер-старший.- У меня были точь-в-точь такие же признаки. Этак я дважды попался. Будьте настороже, мой друг, иначе вы пропали.

Было нечто столь внушительное не только в этом предостережении, но также в тоне и в пристальном взгляде, какой устремил мистер Уэллер на ничего не подозревавшую жертву, что сначала никому не хотелось говорить и, быть может, захотелось бы не скоро, если бы экономка случайно не вздохнула; вздох отвлек внимание старого джентльмена и вызвал галантный вопрос: "Нет ли какой-нибудь острой занозы в этом-вот маленьком сердечке?"

- Ах, боже мой, мистер Уэллер! - смеясь, воскликнула экономка.

- А может быть, что-нибудь волнует его? - продолжал старый джентльмен.- Всегда ли оно было суровым, всегда ли противилось счастью человеческих существ? А? Что?

В этот критический момент, вызвавший у нее румянец и смущение, экономка обнаружила, что нет больше эля, и поспешила отправиться за ним в погреб в сопровождении цирюльника, который настоял на том, чтобы нести свечу. Посмотрев ей вслед с весьма самодовольной миной, а ему вслед - с некоторым презрением, мистер Уэллер начал медленно обводить глазами кухню, пока, наконец, они не остановились на сыне.

- Сэмми,- сказал мистер Уэллер,- я не доверяю этому цирюльнику.

- Почему? - спросил Сэм.- Какое вам до него дело? Нечего сказать - хороши вы! - сначала выдумываете всякие ужасы, а потом отпускаете комплименты и говорите о сердцах и занозах!

Обвинение в галантности, по-видимому, доставило мистеру Уэллеру величайшее удовольствие, ибо голос его, когда он отвечал, прерывался от сдавленного смеха, так что слезы выступили у него на глазах.

- А разве я говорил о сердцах и занозах, разве я говорил, Сэмми, а?

- Не говорили? Ну, конечно, говорили.

- Ей это невдомек, беды в этом нет, никакой опасности нет, Сэмми, она только мудреная. А она как будто осталась довольна, верно? Ну, конечно, она осталась довольна, это натурально, очень натурально.

- Он этим чванится! - воскликнул Сэм, веселясь вместе с отцом.- Он и в самом деле чванится!

- Тс!..- отозвался мистер Уэллер, перестав смеяться.- Они возвращаются, маленькое сердечко возвращается! Но обрати внимание на мои слова и вспомни их, когда твой отец скажет, что он говорил: Сэмивел, я не доверяю этому-вот плутоватому цирюльнику!

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2016
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://charles-dickens.ru/ "Charles-Dickens.ru: Чарльз Диккенс"