[ Чарльз Диккенс ]




предыдущая главасодержаниеследующая глава

Неподражаемый Боз


Однаждыы осенним вечером 1833 года Чарльз Диккенс показался на улице Флит-стрит* и тотчас скрылся, свернув в переулок Джонсонс-Корт, к почтовому ящику журнала "Мансли мэгэзин". Отвергнутый Марией Биднелл, он почувствовал настоятельную потребность чем-то занять мысли и, рискуя оказаться отвергнутым еще и издателями, взялся за очерки, которые были не чем иным, как зеркалом реальной жизни. В почтовый ящик был опущен первый из них, ставший известным впоследствии под заголовком "Мистер Минс и его двоюродный брат". Он был опубликован в декабрьском номере журнала, и юный автор, узнав об этом, "зашел в Вестминстер Холл** и просидел там целых полчаса. Гордость и радость застилали мне глаза, на улицу и прохожих не хотелось смотреть, да и не такой у меня был вид, чтобы показаться на улице". "Ужасно волнуюсь, - писал он Генри Колле, рассказывая о великом событии. - Так сильно дрожит рука, что ни слова не могу написать разборчиво".

* (Флит-стрит - улица в центральной части Лондона, газетный центр.)

** (Вестминстер Холл - Древнейший зал Вестминстерского дворца (XI в.), зал заседаний английского суда. Один из старейших памятников английской готики. После пожара дворца в 1834 году, когда здание было вновь отстроено, зал был превращен в вестибюль парламента.)

Редактор "Мансли мэгэзин" дал ему понять, что сотрудникам журнала следует довольствоваться славой, не рассчитывая на гонорар, и все же Диккенс продолжал посылать ему очерки. Шли они без подписи, пока в августе 1834 года автор не выступил впервые под псевдонимом "Боз" - "ласкательным прозвищем моего любимца, младшего брата. Я окрестил его Мозесом в честь "Векфилдского священника". Произносили это имя в нос - так выходило смешнее: "Бозес", а потом оно сократилось и стало "Бозом".

Очерки быстро привлекли к себе внимание. Один из них был даже присвоен неким актером, который сделал из него водевиль и поставил на сцене театра "Адельфи"*, отнюдь не потревожив по этому поводу автора. В те времена закон об авторских правах на театр не распространялся, и театральные директора обычно проявляли крайнюю деликатность, не докучая сочинителям просьбами разрешить постановку или дать совет, а главным образом заботясь о том, чтобы не оскорбить автора уплатой гонорара. Не обошли Боза вниманием и газеты, полностью напечатав очерки на своих страницах, и автор, работе которого была оказана столь высокая честь, почувствовал, что без колебаний предпочел бы славе презренный металл. Своей газете "Морнинг кроникл" он безропотно дал напечатать несколько очерков даром, но когда эта же самая фирма основала еще и вечерний выпуск, "Ивнинг кроникл", он обратился к редактору Джорджу Хогарту с просьбой повысить ему жалованье в виде компенсации за серию очерков, которые он намерен написать для этого издания. Он выразил надежду, что его просьбу сочтут "умеренной и справедливой", и не ошибся: вместо пяти гиней в неделю он стал получать семь.

* (Театр "Адельфи" - построен в 1806 году на Стрэнде. Ставились в театре преимущественно мелодрамы.)

Первым среди выдающихся современников Диккенса, кто после выхода в свет "Очерков" стал искать случая познакомиться с ним, был Гаррисон Эйнсворт*, автор нашумевшего романа "Руквуд", опубликованного в 1834 году. По воскресеньям Эйнсворт принимал у себя в Кензал Лодже гостей; был приглашен и Диккенс. Здесь он познакомился с издателем Джоном Макроном, который прочитал "Очерки", пленился ими и в 1836 году издал первую серию в двух томах с иллюстрациями художника Крукшенка**, а год спустя - вторую, в одном томе. "Это мои первые шаги, - писал Диккенс, - если не считать нескольких трагедий, написанных рукою зрелого мастера лет девяти и сыгранных под бурные аплодисменты переполненных детских".

* (Эйнсворт Уильям Гаррисон (1805 - 1882) - английский писатель, автор исторических романов. Наибольшей известностью пользовался в свое время его роман "Руквуд" (1834 г.).)

** (Крукшенк Джордж (1792 - 1878) - известный английский художник - иллюстратор и карикатурист. Работы первого периода отличаются политической остротой. Иллюстрировал "Очерки Боза" и "Оливера Твиста".)

Джордж Крукшенк
Джордж Крукшенк

Ему был всего двадцать один год, когда он начал "Очерки Боза", но и здесь уже виден человек зоркий, наблюдательный, наделенный тем всепроникающим юмором, который так прославил его впоследствии, превосходно понимающий, как люди сами умеют создавать себе всяческие беды. Вот образчик бозовского "героя" - тип, которому под тем или иным именем суждено вновь и вновь появляться на страницах его книг: "Счастлив он бывал лишь в тех случаях, когда чувствовал себя безнадежно несчастным... У него было только одно наслаждение: портить жизнь окружающим - вот когда он, можно сказать, действительно вкушал радость бытия... Щедрой рукой жертвовал он на пропитание двум бродячим проповедникам-методистам*, лелея трогательную надежду на то, что если на этом свете людям почему-либо живется неплохо, ему, быть может, удастся отравить их земную жизнь страхом перед загробной". Приход великой эры технического и научного прогресса, по-видимому, вызывал у Диккенса некоторую тревогу: "Он явно намерен поставить опыт первостепенной важности - дай бог, чтобы не слишком опасный. А впрочем, интересы науки прежде всего, так что я подготовил себя к самому ужасному". В этой работе привлекает к себе внимание стилистический прием, который с годами становится характерным для Диккенса. Возможно, что он возник как результат необходимости, естественной для любого журналиста: когда не хватает материала, "нагонять строки", повторяя ту же мысль в разных выражениях. Так, один герой у него "более чем полуспит и менее чем полубодрствует". Впрочем, быть может, этот прием объясняется врожденной любовью писателя к подчеркнуто выразительной речи.

* (Методисты - англо-американская религиозная секта, основанная в XVIII веке, требующая от своих сторонников обязательного, точного ("методичного") выполнения всех правил и обрядов англиканской церкви.)

На творчество Диккенса оказали влияние два писателя: Дефо и Смоллетт. "Робинзон Крузо" и "Родерик Рэндом" дали ему больше, чем все другие прочитанные им книги, - иными словами, они просто были ему чем-то ближе других по духу. Он хорошо знал Шекспира - в этом, читая книги Диккенса, убедится любой знаток. Он любил Филдинга, восхищался Вальтером Скоттом, но по темпераменту был далек от этих трех своих великих предшественников. Что касается "Клариссы" Ричардсона, то Диккенс, по-видимому, заглянул в нее лишь для того, чтобы почувствовать, что больше этого никогда не сделает. Само понятие "влияние" необычайно далеко от Диккенса, более кого бы то ни было заслуживающего эпитет "самобытный".

Работая над "Очерками", покорившими издателей тем, что за них не приходилось платить, Диккенс вел кочевой образ жизни. Сначала он снимал квартиру с пансионом на Сесиль-стрит в районе Стрэнда. "Обращались с постояльцами здесь ужасно: в рагу каждый раз подливали слишком много воды, потеряли где-то терку для мускатных орехов, запачкали мне всю скатерть, и так далее, и тому подобное. Одним словом (терпеть не могу, когда мне мешают житейские мелочи), я предупредил, что съеду с квартиры". Сказано - сделано. Он поселился у родителей на Маргарет-стрит, вместе с ними переехал на Фицрой, а затем на Бентинк-стрит. Здесь, чтобы позабавить друзей и родных, да и ради собственного удовольствия, он несколько раз устраивал домашние спектакли. Принимал в них участие и Колле, получивший однажды приглашение на репетицию, составленное в нижеследующих выражениях: "Семейство сбилось с ног. Исполнители в волнении. Декорации будут готовы с минуты на минуту, механизмы налажены, занавес сшит, оркестр в полном составе, театральный директор грязен, как трубочист". Колле бывал и в Норс-Энде, куда Диккенс изредка ездил, чтобы провести денек-другой на Коллинз Фарм*.

* (Эта ферма, которую Диккенс особенно любил, расположена на западной окраине пустоши Хемпстед Хит, за гостиницей "Булл Энд Буш", и ныне известна под названием "Уайлдс". Там в свое время жила семья Линнелов, у которых часто гостил их друг, поэт Уильям Блейк.)

За городом Диккенс вставал в семь часов утра и совершал прогулки верхом на лошади, о которой как-то заметил: "Облик вышеупомянутого животного наводит на мысль о том, что использовать его для чего бы то ни было совершенно невозможно. (Разве что эти кости придутся по вкусу собакам.)"

Время от времени к нему возвращались приступы колик; что же касается приступов безденежья, они терзали его постоянно. В 1834 году мистер Диккенс-старший был вновь арестован, на сей раз за долги виноторговцам, и сын, чтобы вызволить его, умудрился кое-как собрать нужную сумму. Вскоре заболела миссис Диккенс, и посыпались новые счета. Нельзя сказать, чтобы ее супруг старался облегчить положение. Стоило явиться кредиторам, как он исчезал, оставляя семью в полном неведении относительно своего местопребывания. Стараясь помочь родным и спасти отца от тюрьмы, Чарльз постоянно забирал свое жалованье за много месяцев вперед. Можно без преувеличения сказать, что с того момента, как Чарльз Диккенс начал зарабатывать деньги, он зачастую содержал все семейство целиком, почти всегда - большую его часть, а кое-кого из членов семьи - постоянно. Трудно представить себе человека, более обремененного родственниками. Покинув в конце концов Бентинк-стрит, семейство разделилось. Диккенс с младшим братом Фредериком поселился на Фернивалс-инн, 13, но обставить квартиру прилично не смог: львиная доля заработка уходила на содержание родных. Гостей приходилось принимать в комнате с голым полом, всю обстановку которой составляли ломберный столик, два-три жестких стула да стопочка книг. Но, несмотря на все тревоги и заботы, Чарльз был настроен превосходно и полон радужных надежд. Первое видно из бодрого письма, которое он "распечатал специально для того, чтобы сообщить", что с тех пор, как он "запечатал его, ровно ничего не произошло". Второе - из того, что, получая всего семь гиней в неделю, он готовился вступить в брак, хотя это означало, что ему придется содержать жену и в перспективе - собственных детей, кроме родителей и их вполне реального потомства.

У него завязались приятельские отношения с шотландцем Джорджем Хогартом, напечатавшим в "Ивнинг кроникл" серию его очерков. Вскоре Хогарт пригласил его к себе домой, где Диккенс быстро завоевал расположение жены и дочерей своего патрона. Да и как было не полюбить этого молодого человека? У него было все: приятная внешность, живой характер, растущая известность, обширный репертуар очень милых шуточных песенок, неистощимый запас увлекательных историй, пристрастие к всяческим фокусам и затеям, которые не могли не нравиться - так они были уморительны. Однажды летом, например, Хогарты расположились после обеда у себя в гостиной, как вдруг из садика в раскрытое окно ворвался переодетый матросом Диккенс, протанцевал, насвистывая себе аккомпанемент, матросский танец и выпрыгнул обратно. Через несколько минут, одетый как обычно, он с чинным видом появился в дверях, степенно поздоровался с каждым за руку, величаво опустился на стул, но не выдержал и покатился со смеху, глядя на растерянное, застывшее от изумления семейство. Жизнерадостный, обаятельный, он совершенно покорил Хогартов и стал бывать у них каждый день, даже поселился на время в Селвуд-Плейс, чтобы жить к ним поближе (Хогарты занимали в Бромптоне дом № 18 на Йорк-Плейс, Куинс Элмс). Очень скоро он сделал предложение старшей из дочерей Хогарта - Кэт.

Чарльз Диккенс в возрасте 27 лет
Чарльз Диккенс в возрасте 27 лет

Быть любимым - вот в чем заключалась основная потребность натуры Диккенса. Трагедия, пожалуй, была в том, что он требовал большего, чем был в состоянии дать сам. Лишенный, по собственному убеждению, материнской любви, он постоянно искал ее у других, но только "спрос" в этом случае всегда превышал "предложение". Марию Биднелл он любил неистово, как человек, который томится по любви. Когда Мария отвернулась от него, можно было почти наверняка предположить, что первая женщина, которая ответит на его чувство, станет его женой. Из дочерей Хогарта на выданье была только Кэт, а так как никакими яркими особенностями она не отличалась, то именно ей и было суждено сделаться миссис Чарльз Диккенс.

Портрет жены Диккенса художника Д. Маклиза (1846 год)
Портрет жены Диккенса художника Д. Маклиза (1846 год)

Это была тихая девушка, незлобивая и покладистая, сдержанная, с ленцой. Пухленькая, свежая, она была миловидна; синие глаза под тяжелыми веками, чуть вздернутый носик, прекрасный лоб, маленький круглый рот, яркие губы, мягкий подбородок. Двигалась она неторопливо, чуточку неуклюже и всегда казалась немного сонной. Зато голос у нее был приятный, а лицо во время разговора освещалось прелестной улыбкой. Те, кто был знаком с нею, говорили, что она напоминает героиню "Дэвида Копперфилда" Агнес, и этому нетрудно поверить, хотя Маклиз* вдобавок к другим достоинствам наделяет ее в своих портретах еще какой-то затаенной чувственностью. Если судить по письмам мужа, ей был не чужд юмор, но выражался он преимущественно в каламбурах. Такова была счастливица, к которой обратилось чувство Диккенса: ни он, ни она в то время не подозревали, что это был только отзвук его бурной страсти к Марии Биднелл. Диккенс играл роль влюбленного с таким жаром, так самозабвенно, что и Кэт подхватило этим вихрем. Почему он так поступал, станет ясно, когда речь пойдет о некоторых особенностях его характера. Однако человек, который любит по-настоящему, не станет, подобно Диккенсу, заключать накануне свадьбы соглашение с невестой о том, что, если один из них полюбит еще кого-нибудь, другой будет поставлен об этом в известность. Подобная оговорка в брачном контракте выглядит приблизительно так же, как если бы, готовясь принять католичество, верующий сообщил священнику, что, если он вздумает когда-нибудь перейти в магометанство, ничто не должно ему помешать. Кэт была не так умна, чтобы догадаться об этом.

* (Маклиз Дэниэл (1806 - 1870) - художник-портретист, автор многих полотен на исторические темы, член Королевской академии. Написал известный портрет Диккенса в 1839 году. Друг Диккенса. Один из иллюстраторов "Рождественских рассказов".)

Дэниэл Маклиз
Дэниэл Маклиз

Через три недели после обручения произошла первая размолвка. Из письма Диккенса к невесте в мае 1835 года ясно, что она проявляла свою любовь не так пылко, как ему хотелось бы. "Внезапная и ничем не вызванная холодность, которую ты проявила в обращении со мною, удивила и больно ранила меня - удивила оттого, что нельзя представить себе, как в одном сердце могут соединиться любовь и такое мрачное, железное упорство; а ранила потому, что теперь ты значишь для меня несравненно больше, чем прежде". Он предостерегает ее: "То, что можно подчас скрыть от влюбленного, всегда разглядит или угадает муж... Если ты действительно меня любишь, мне бы хотелось, чтоб ты была достойна себя. Твоя любовь должна, подобно моей, быть выше банальных уловок и вздорного кокетства, оскверняющих, делающих посмешищем само слово "любовь". Ее ветрености он противопоставляет свое постоянство, напоминая о том, что оставил ради нее друзей, о том, как огорчался, когда она была больна, как радовался ее выздоровлению. "Я не сержусь, я огорчен, и уже второй раз". "Огорчен" он подчеркнул дважды, добавив, что она едва ли способна понять, какой смысл он вкладывает в это слово. Марии Биднелл он в таком тоне не писал. Одна девушка его провела, но уж другой он не даст себя одурачить - к этому, по существу, сводится его предостережение.

Кэт немедленно капитулировала. Ее ответ в полной мере обнаруживает "то душевное, то превосходное чувство, каким, я знаю, ты обладаешь и в котором, как мне подсказывает сердце, тебе нет равных. Если бы только ты взяла себе за правило выказывать мне ту же ласку и доброту, когда не в духе, я без всякого преувеличения мог бы сказать, что не нахожу в тебе ни единого недостатка. Ты просишь "снова" полюбить тебя, но в этом нет нужды - я ни на мгновенье не переставал любить тебя с тех пор, как узнал, и никогда не перестану". Несколько дней спустя он торжественно повторил ей заверения в том, что питает к ней "любовь, которую ничто не в силах умерить, - чувство, которое ни время, ни обстоятельства не могут притупить", и выразил искреннюю надежду, что "при твоем благоволении самые заветные мои мечты, быть может, осуществятся даже ранее, нежели мы предполагаем". Кэт чаще всего принимала общепринятые любовные формулы за чистую монету, к тому же она была нужна Чарльзу, так что его фразы звучали убедительно. Вот примеры:

"Знаешь ли ты, мое солнышко, что я не видел тебя со вчерашнего вечера? Кажется, целое столетие".

"Если бы я попытался выразить словами хотя бы самую малую долю чувств, которые питаю к тебе, это была бы напрасная и безнадежная попытка".

"Навеки неизменно твой".

"Благослови тебя бог, жизнь моя - нет, более чем жизнь".

"Береги себя, не ради себя, но ради меня. Я большой эгоист".

Письма начинались словами: "Любовь моя, родная, милая!", "Душенька моя дорогая!", "Милый мой Мышонок!", "Ненаглядная Свинка!" - и кончались поцелуями - тысячами, миллионами, "бессчетным количеством" поцелуев. Влюбленные тешили себя, переписываясь на особом, "ребячьем" языке; нетрудно догадаться, что они скоро стали чувствовать себя друг с другом совсем непринужденно. "Надеюсь, мы не настроены "букой", - гласит приписка к письму из Каттеринга, а из Хэтфилда Диккенс шлет уверения в том, что любит ее "очень-преочень".

Иногда он бывал слишком занят и не мог с ней увидеться; нередко после работы у него едва хватало сил наспех черкнуть ей несколько строк. Кэт сетовала на то, что он перегружен работой, огорчалась, что он не показывается так долго. По некоторым фразам можно, пожалуй, заключить, что она не особенно верила в искренность его чувств: "Значит, ты думаешь, что не видеть тебя доставляет мне удовольствие...", "Очень жаль, милая моя девочка, что мое давешнее письмо показалось тебе натянутым и холодным... Это получилось вовсе не преднамеренно". Или: "Мне кажется, что ты еще не сумела подавить недоверчивость, излишнюю мнительность, свойственную тебе". И еще: "С любовью и от души всегда твой. Поверь этому (если ты вообще чему-нибудь способна верить)".

Случалось, что он проводил весь день за работой и, чувствуя, что не в состоянии навестить Кэт, просил ее зайти к нему утром вместе с Мэри, ее сестрой, и приготовить ему завтрак. Он неизменно настаивал при этом, чтобы гостьи были пунктуальны.

Брат Диккенса, Фред, успешно выполнявший обязанности посыльного, бегал с записками с Фернивалс-инн в Бромптон и обратно, но по возрасту не годился на роль компаньонки, опекающей молодую особу. "Я против того, чтобы пускать вас с Фредом одних через весь Лондон, - особенно по Вест-Энду*. Как мне хочется побыть с тобой сегодня вечером! Какое это было бы наслаждение, окончив работу, посидеть с тобой у камина - нашего камина; искать в твоей нежности, твоей доброте отдохновение и счастье, какого - увы! - не найдешь в одиночестве холостого жилья! Необходимость, и только необходимость, вынуждает меня пожертвовать хотя бы одним вечером в неделю и лишить себя удовольствия побыть с тобой. Я знаю, ты не поверишь этому, хотя, в сущности, обязана поверить. Единственное, что мне остается (пока не кончена книга), это думать, что в будущем мне еще не раз удастся убедить тебя в том, что ты была несправедлива. Неужели ты не понимаешь, что работать так, как работаю я, не более эгоистично, чем предаваться удовольствиям, и что мною движет одна мысль, одна цель - забота о твоем будущем, о твоем счастье и благополучии?"

* (Вест-Энд - западная часть Лондона, богатый аристократический район. Здесь находятся парламент, королевский дворец, роскошные особняки, магазины, сады.)

Он так уставал, что в конце концов валился с ног, заболевал. Однажды он принял большую дозу каломели, которая произвела у него внутри "столь странные пертурбации", что он был "решительно не способен выйти из дому". Головокружения, мигрени, слабость изводили его постоянно, и как-то раз, просидев за работой до трех часов утра, он "провел всю ночь - если эти часы еще могут быть названы ночью - в мучениях, превосходящих все, что мне ранее довелось испытать, и вызванных приступами острой боли в боку". Однако он так "привык быть жертвой подобных приступов", что они в конце концов перестали тревожить его. Осенью 1835 года Кэт (так же, как и ее мать) заболела скарлатиной, и Чарльз ежедневно часами просиживал у ее кровати. Правда, чтобы вызвать побольше сочувствия, больная подчас преувеличивала свои страдания. Нельзя, однако, сказать, чтобы ее возлюбленный охотно шел ей навстречу. "Очень трудно расточать утешения, когда сам нуждаешься в них, - пишет он, - право же, душа моя, сравнительно с моим положением твое кажется мне почти завидным". Жар? Ну что же: "Я и сам сгораю - от желания быть с тобой".

Весь этот год ему приходилось брать понемногу взаймы, чтобы прокормить себя и семью своего отца, в отличие от которого Чарльз аккуратнейшим образом возвращал все до последнего гроша точно в назначенный срок. Дважды он обращался к Макрону с просьбой "подстегнуть" Крукшенка, иллюстрировавшего "Очерки Боза": с выходом книги в свет автору стало бы легче. Он даже пошел было к художнику сам, но не застал его дома и, решив, что "неплохо будет проветрить голову на свежем воздухе, обошел Пентонвиль и два-три раза заходил поглядеть, какие дома сдаются на новых улицах. Дороги они непомерно. Самый дешевый из тех, что я видел, обходится в год вместе с налогами в пятьдесят пять фунтов. Место, разумеется, удобное, да и сами дома - заглядение, но пятьдесят пять - это уж слишком". Чтобы сделать "Очерки" более увлекательными, он решил дополнить их главой о Ньюгетской тюрьме*, для чего осмотрел ее, "нашел чрезвычайно интересной" и разузнал и поведал Кэт множество историй, подчас довольно забавных. Однако финансовые дела его были из рук вон плохи. Где раздобыть денег, чтобы снять дом, чтобы отец не угодил в тюрьму за долги, а у семьи был кусок хлеба и крыша над головой; как ухитриться обставить квартиру и купить костюм, - ведь к издателю и новым знакомым нужно являться в приличном виде? А пока он ломал голову, его донимали торговцы, требовавшие уплаты по счетам. "Вчера вечером получил послание от мясника - его помощник хочет упрятать меня в тюрьму за то, что я его обругал. Я ответил, что чем скорее, тем лучше, и что я приказал моему клерку не принимать более тех, кто хочет добиться от меня чего-либо наглым вымогательством". В сан клерка был, по-видимому, произведен братец Фред.

* (Ньюгет - уголовная и политическая тюрьма в Лондоне, построенная в XII веке. Во времена Диккенса была центральной уголовной тюрьмой и служила (до 1862 года) местом публичных казней. Закрыта в 1880 году, снесена в 1903 - 1904 годах.)

А между тем в новом, 1836 году всем этим злополучным обстоятельствам суждено было коренным образом измениться. В первых числах февраля вышли в свет "Очерки Боза"; их стали бойко раскупать. Несколько дней спустя новая издательская фирма "Чэмпен и Холл" предложила Диккенсу написать для них текст к серии рисунков. Платить обещали по четырнадцать фунтов в месяц. Герои серии - "члены охотничьего "Клуба Нимрода"* отправляются по белу свету поохотиться, поудить рыбу и из-за собственной нерасторопности попадают во всяческие переделки". Приключения должны были выходить частями, помесячно, автору предстояло сотрудничать с известным иллюстратором Робертом Сеймуром, причем тексту отводилась второстепенная роль. "Работа предстоит нешуточная, - сообщал Чарльз невесте, - но очень уж соблазнительны условия". По замыслу издателей, серия должна была представлять собою шутку, славную шутку, и не более, чем шутку; таким образом, приходилось считаться с мнением автора, а автор был настроен критически: "Подумав, я стал возражать. Во-первых, сказал я им, если не считать того, что связано с передвижением по земной поверхности, я не ахти какой спортсмен, хотя родился и вырос за городом. Далее. В самой идее нет ничего нового, и было бы несравненно лучше, если бы гравюры возникали из текста, а не наоборот. Сюжет я хотел бы развивать по собственному усмотрению, с более широким охватом сцен английской жизни, с большим разнообразием персонажей и боюсь, что в конечном счете буду писать именно так, как бы ни старался следовать первоначально избранному плану... Друзья говорили мне, что подобные издания - это дешевая стряпня в угоду низменным вкусам и что такая работа означает гибель всех моих светлых надежд. Теперь всякий знает, правы ли они были, мои друзья".

* (Клуб. Громадную роль в жизни англичан играли и играют клубы. Первые клубы появились в Англии еще в конце XVII века. К XIX веку общественная жизнь в Англии сосредоточивалась в клубах. Хотя в XIX веке клубы значительно демократизировались, все же оставались достаточно замкнутыми учреждениями. Вступительные взносы в клубы, даже в самые демократические, были достаточно высоки. Как правило, клубы располагались в специальных, великолепно оборудованных помещениях, имели свои столовые, библиотеки и т. д. Правила распорядка в клубах в большинстве случаев были строгие. В клубы не допускались посторонние, женщины. Обедать можно было лишь в вечерних костюмах. Клубы представителей искусства и литературы отличались большим демократизмом и простотой.)

Иллюстрация Роберта Сеймура к первой главе 'Посмертных записок Пиквикского клуба'
Иллюстрация Роберта Сеймура к первой главе 'Посмертных записок Пиквикского клуба'

Джоб Троттер ('Записки Пиквикского клуба'. Рис. Клайтона Кларка)
Джоб Троттер ('Записки Пиквикского клуба'. Рис. Клайтона Кларка)

Боб Сойер ('Записки Пиквикского клуба'. Рис. Клайтона Кларка)
Боб Сойер ('Записки Пиквикского клуба'. Рис. Клайтона Кларка)

Добившись того, что в задуманной серии решающее слово должно было принадлежать автору текста, Диккенс приступил к работе над первым выпуском "Записок Пиквикского клуба". Сначала дело шло туго. "Печатные листы тянутся томительно долго, - ворчал он. - Я и не представлял себе, что в каждом такая уйма слов". Впрочем, к началу второй главы дело пошло на лад. "Только что усадил Пиквика с приятелями в карету на Рочестер*, куда они и покатили себе, а с ними вместе одна персона, ничем не напоминающая кого-либо из моих прежних героев. Льщу себя надеждой, что этого парня ждет бесспорный успех". И хотя Джингль тогда еще не имел бесспорного успеха, интересно отметить, что первым из истинно диккенсовских героев был актер, чей темперамент был так сродни темпераменту автора.

* (Рочестер - древний городок на правом берегу реки Медуэй, впадающей в Темзу.)

Полный творческих замыслов, создатель Джингля подыскал там же, в Фернивалс-инн, приличную квартирку, переехал и стал готовиться к приему своей будущей жены. В марте было решено, что они поженятся 2 апреля. Диккенс получил специальную лицензию на брак. "Еще день долой. Ура!" - писал он взволнованно. Венчались они в церкви Святого Луки в Челси* через два дня после выхода в свет первой серии "Пиквика". Свадьба была скромной: единственным гостем, не считая Диккенсов и Хогартов, был шафер жениха Том Бирд. Джон Диккенс по-прежнему оставался в немилости у родственников жены, и Чарльз, сообщая своему дяде Томасу Барроу о своей женитьбе, выразил сожаление, что не может представить дядюшке молодую жену. "Если до свадьбы я не считал возможным бывать в доме, где не принят отец, то не смогу и теперь. Равным образом я не могу видеть у себя родственников, которые к нему относятся иначе, чем ко мне". По мнению племянника, Барроу не оценил Диккенса-старшего по достоинству. Может быть, надеясь, что дядя изменит свое отношение к его собственному отцу, Чарльз одновременно отрекомендовал и отца Кэт, Джорджа Хогарта, как "джентльмена, который недавно написал блестящее и уже широко известное музыкальное исследование. Ближайший друг и сподвижник сэра Вальтера Скотта, он является одним из наиболее выдающихся литераторов Эдинбурга".

* (Челси - один из районов Лондона. Во времена Диккенса - пригород.)

Медовый месяц Чарльз и Кэт провели в кентской деревушке Чок. Справедливей было бы назвать этот месяц неделей, потому что ровно через неделю Чарльз стал проявлять признаки беспокойства и заторопился в Лондон. Причина очевидна: постоянное присутствие жены стало тяготить его. Иными словами, это означало, что он совершил довольно обычную ошибку, приняв физическое влечение за любовь. Однако, куда более быстрый и решительный, чем другие, он, очевидно, за эту неделю все понял и решил, как вести себя в дальнейшем. Его последнее письмо к ней перед свадьбой начиналось словами: "Бесценный мой Критик!"; первое после свадьбы: "Милая Кэт!"

Вернувшись к себе в Фернивалс-инн, Диккенс получил эскиз гравюры к "Рассказу странствующего актера" во втором выпуске "Пиквика". Гравюра, по мнению Диккенса, не удалась, и он попросил Сеймура прийти и обсудить работу. Они еще не встречались, и ситуация была щекотливой - не только потому, что многообещающий замысел Диккенса вытеснил первоначальную идею Сеймура, но и потому, что Сеймур был на двенадцать лет старше Диккенса и завоевал уже громкую известность. Человек он был нервный, вспыльчивый, успевший повздорить не с одним литератором, и то обстоятельство, что в данном случае привычные для него отношения изменились, без сомнения, чрезвычайно досаждало ему. Диккенс, понимая всю важность сотрудничества со знаменитым художником, держался как нельзя лучше, и письмо его было составлено в самом умиротворяющем тоне: "Я давно собирался написать Вам, какая это для меня огромная радость, что Вы отдаете столько сил нашему общему другу, мистеру Пиквику, и насколько результаты Вашего труда превзошли мои ожидания". Однако эскиз к "Рассказу странствующего актера", хотя и "очень хороший", не вполне соответствует его замыслу, и он сочтет "за личное одолжение", если Сеймур сделает другой рисунок. "Мне будет весьма приятно увидеть Вас, а также и новый эскиз, когда он будет готов". Упомянув о тех изменениях, которые он хотел бы видеть в эскизе, Диккенс добавляет: "Обстановка комнаты у Вас получилась замечательно. Я взял на себя смелость подсказать Вам кое-что в полной уверенности, что Вы примете мои замечания так же доброжелательно, как я отдаю их на Ваш суд".

Сеймур пришел. О том, что произошло, нам остается только догадываться. Зная Диккенса, можно с уверенностью сказать, что он был в высшей степени радушен, предупредителен и мил. Ему еще предстояло пробить себе дорогу. "Пиквик" пока еще не пользовался успехом. Сеймур же славился работами, изображавшими сцены из жизни спортсменов; сотрудничая с ним, автор попадал в орбиту его славы. Очевидно прекрасно понимая, что если не поладить с художником, трудно будет найти другого, лучшего, Диккенс старался сделать все, что было в его силах. Но уступить - о нет! Он точно знал, чего хочет, и был полон решимости добиться своего во что бы то ни стало. Два полководца не могут командовать одной армией, и, если уговоры ни к чему не привели, Диккенс, очевидно, перешел к требованиям. Сеймур, по-видимому, держался важно и был немногословен. Какой-то молокосос, выскочка, самоуверенный журналистик, каким он, безусловно, считал Диккенса, заявляет ему, что его эскиз изображает героев антипатичными, а одного даже "предельно омерзительным!" Его достоинство было глубоко задето, тщеславие художника уязвлено. Беседа, несомненно, едва не перешла в ссору и оборвалась внезапно. Сеймур ушел. На другой день он приступил к новому эскизу. Но, по-видимому, нараставшее чувство обиды, унижения и беспомощности в конце концов настолько овладело им, что он вдруг бросил работу, выбежал в сад и застрелился. Трудно объяснить причину этого неожиданного шага. Очевидно, такова уж природа людей, и вину остается возложить на того, кто создал их такими.

Уильям Мейкпис Теккерей
Уильям Мейкпис Теккерей

Положение издателей было незавидным. Идея создания "Пиквика" принадлежала Сеймуру, и они рассчитывали, что его имя будет приманкой для читателей. Первый выпуск расходился туго, а теперь еще и Сеймура не стало. Для будущего молодой фирмы дела принимали угрожающий оборот. Но энергия Диккенса, его вера в свои силы придали и издателям храбрости. Пригласили другого художника - Роберта Басса. Его иллюстрации оказались неудачными. Были и другие претенденты, и среди них два молодых человека, одного из которых звали Джон Лич*, а другого Уильям Мейкпис Теккерей. Первый шесть лет спустя проиллюстрировал "Рождественскую песнь" Диккенса, а второй через одиннадцать лет - свою собственную "Ярмарку тщеславия". Но ни тот, ни другой не угодил Диккенсу. Ему удалось внушить Чэпмену и Холлу, что единственный человек, которому сам бог велел делать иллюстрации к "Пиквику", это Хэблот К. Браун**, только что закончивший под псевдонимом "Физ" несколько гравюр к его памфлету "Воскресенье под "Тремя Головами". Браун и принялся за работу, и ни у кого не было повода когда-либо пожалеть об этом. Он уловил самый дух диккенсовских героев, сделал их чуточку - как раз в меру - карикатурными, и по сей день трудно себе представить персонажей "Пиквика" иными, чем их изобразил Физ. Когда двадцать три года спустя Диккенс порвал с Физом, он делал все, чтобы порвать и с самим собою - с человеком, которым он был до тех пор.

* (Лич Джон (1817 - 1864) - английский карикатурист и иллюстратор. Иллюстрировал "Рождественскую песнь" и другие рассказы Диккенса. Принимал деятельное участие в любительских спектаклях, организуемых Диккенсом.)

** (Браун Хэблот Найт (псевдоним "Физ") (1815 - 1882) - известный английский художник-карикатурист. Иллюстрировал многие романы Диккенса.)

Pickwick Papers by Charles Dickens
Pickwick Papers by Charles Dickens

К осени 1836 года Пиквик пользовался в Англии большей известностью, чем премьер-министр. Первоначально книга была задумана по образцу "Жизни в Лондоне" и "Финиша" Пирса Игэна*, фамилия главного героя и та представляет собою название деревни, где на сцену выходит Толстый Рыцарь. Однако Диккенсом был создан совершенно особый, его собственный мир, и этим он нисколько не обязан писателям, у которых заимствовал ту или иную идею. Любопытно, что "Пиквикские записки", выходившие ежемесячно, начиная с 31 марта 1836 года и кончая ноябрем 1837-го, первые четыре месяца терпели полный провал. Первая часть была напечатана всего в четырехстах экземплярах, но вот в пятом выпуске появился Сэмюэл Уэллер, и тираж стал расти с головокружительной быстротой, достигнув еще раньше, чем была опубликована вся серия, сорока тысяч экземпляров в месяц. Славу "Пиквику" принес Сэм, но большинству современных читателей ясно, как близок он был к тому, чтобы "Пиквика" погубить. В литературе нет ни одного комического героя, который был бы менее комичен, разве что шекспировский Оселок**, которому не сыщешь равных. Мы считаем величайшей удачей книги образ отца Сэма, Тони Уэллера, чей рассказ о том, как умирала его жена, достоин занять место чуть ли не рядом с рассказом мистрис Квикли о смерти Фальстафа***. Отдельные сцены "Пиквика" - нечто единственное в своем роде; кроме того, не считая двух-трех романов Вальтера Скотта, эта книга содержит наиболее блистательные в английской литературе юмористические страницы.

* (Пирс Игэн - автор бытовых очерков, рассказов и анекдотов из жизни Лондона. Ввел в моду публикацию произведений иллюстрированными выпусками.)

** (Оселок - шут, персонаж комедии У. Шекспира "Как вам это понравится".)

*** (С рассказом мистрис Квикли о смерти Фальстафа. Фальстаф и мистрис Квикли - действующие лица пьес "Генрих IV", "Генрих V" и "Виндзорские насмешницы" У. Шекспира. Упомянутый рассказ мистрис Квикли - в пьесе "Генрих V", акт II, сцена 8.)

Такова, например, знаменитая сцена суда. Интересно, что Диккенс дает наибольший простор своей фантазии именно там, где он ближе всего к фактам. По свидетельству сэра Чартра Байрона, для человека, не имеющего отношения к судопроизводству, диккенсовские познания в этой области просто сверхъестественны. "Еще ни один писатель не сумел так точно воспроизвести атмосферу судебного процесса и все переживания, связанные с ним. Едва ли найдется хотя бы одна сторона судопроизводства, которая не была бы изображена и увековечена в cause célèbre "Бардл против Пиквика"..." Лучше всего Диккенсу удаются второстепенные персонажи, которые живут на двух-трех страницах и затем навсегда исчезают. Так, одно из самых курьезных мест в романе связано с появлением Даулера, которого пиквикисты встречают по дороге в Бат и жене которого предстоит ехать с ними в одной карете.

" - Превосходная женщина, - сказал мистер Даулер. - Горжусь ею. И не без причин.

- Надеюсь, я буду иметь удовольствие в этом убедиться, - с улыбкой отозвался мистер Пиквик.

- Будете, - ответил Даулер. - Она узнает вас. Она вас оценит. Я ухаживал за ней при поразительных обстоятельствах. Я добился ее руки, дав необдуманную клятву. Дело было так. Я ее увидел, я полюбил ее, я сделал ей предложение. Я был отвергнут. "Вы любите другого?" - "Пощадите, не заставляйте меня краснеть". - "Я с ним знаком". - "Да". - "Отлично, если он здесь останется, я спущу с него шкуру".

- Господи помилуй! - вырвалось у мистера Пиквика.

- И вы действительно спустили с джентльмена шкуру, сэр? - спросил бледный как полотно мистер Уинкль.

- Я послал ему записку. Я написал, что это болезненная операция. Так оно и есть.

- Разумеется, - вставил мистер Уинкль.

- Я написал, что поручился словом джентльмена спустить с него шкуру. Это вопрос моей чести. У меня не было выбора. Как офицер армии его величества, я был поставлен в необходимость спустить с него шкуру. Я говорил, что сожалею, но раз нужно, значит нужно. Он не остался глух к моим доводам. Он понял, что интересы службы прежде всего. Он обратился в бегство. Она стала моей женой. Вот карета. А вот голова моей жены".

История литературы не знает ничего подобного фурору, вызванному "Пиквиком". Те, кому он не слишком понравился, называли всеобщий энтузиазм "бозоманией". Появились "пиквикские" шляпы, пальто, трости, сигары. Собак и кошек называли "Сэм", "Джингль", "Бардл", "Троттер". Люди получали прозвища "Тапмен", "Уинкль", "Снодграсс" и "Стиггинс". "Жирный парень" вошел в словарь английского языка. Стоило появиться очередному выпуску, как целые главы перепечатывались в дешевых периодических изданиях. Книгу жульнически переиздавали, крали из нее кто во что горазд, переделывали для театра, и единственным человеком, который не извлекал из всего этого непосредственной выгоды, был автор, написавший своим издателям: "Я буду весьма признателен вам, если, покончив с подсчетом соверенов, вырученных от продажи "Пиквика", вы несколько штук пришлете и мне". На банкете, устроенном в ноябре 1837 года в честь окончания книги, говорилось о том, что письменного договора не было и все шло путем устных соглашений, причем заинтересованные стороны остались вполне довольны результатом. Учитывая, что Чэпмен и Холл получили что-то около двадцати тысяч фунтов стерлингов чистой прибыли, а заработок Диккенса составил около двух с половиной тысяч, представляется сомнительным, чтобы автор был так же доволен, как издатели. Во всяком случае, Диккенс твердо решил, что впредь будет руководствоваться главным образом именно интересами автора и что с устными соглашениями покончено раз и навсегда.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2016
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://charles-dickens.ru/ "Charles-Dickens.ru: Чарльз Диккенс"